Марина ЛиЛюбовь до гроба, или Некромант на замену
ГЛАВА 1:Всё гениальное внезапно
Хорошая идея — играть в карты на раздевание.
Плохая — с дедом.
В кабинете у закадычной моей подружки Эрши Патаки царил загадочный полумрак и пахло жжёными на огне травами. Сама она в цветастом платке, небрежно наброшенном поверх буйных смоляных кудрей, сидела на плоской ядовито-розовой подушке и заунывно выла:
— Аммммм… Амммм… Аммм…
Ноги она скрестила перед собой, а ладони разместила на коленях, соединив средний, безымянный и большой пальцы так, что указательный и мизинец смешно топорщились в мою сторону.
— Амм…
Я чихнула в рукав и помахала перед лицом ладошкой.
— Ши, ну хватит!
— Амм…
— Пожалуйста! У меня уже глаза слезятся!
— Аммм…
— Ну, ладно. Можешь мне погадать, но только чтобы никакого хрустального шара!
Она тут же распахнула глаза. Чёрные-чёрные, как самый горький шоколад, который Эрша так любит и который ей категорически противопоказан — она от него совершенно пьяной становится. Именно, пьяной. Медиумы, что с них взять, у них всё, не как у людей.
— Ну, Джина! Ну, нельзя быть такой букой бучной! Я его только в бездельник купила, на ком ещё опробовать?
— Бездельник? Подожди. Эрша, это что? Суббота или воскресенье?
— Суббота и воскресенье — это буходные, — радостно пояснила подружка. — А бездельник — это прошлый понедельник. Потому что после тех буходных, на которых кое-кто праздновал выпускной, работать было совершенно невозможно.
Что правда, то правда. Отметили мы на славу, я в новых туфлях подошву до дыр протёрла, танцуя. И это ещё мне повезло. Ириада Хольц, говорят, домой вообще без белья вернулась. Страшно представить, где она могла его протереть… То есть, потерять.
Может, когда на Ратушной площади в фонтане золотых рыбок ловила? А может, позже. Я после фонтана плохо помню…
— Про буходные давай не будем, — миролюбиво согласилась я, потирая левый висок двумя пальцами. Эрша в том фонтане, если мне не изменяет память, тоже купалась, но на сто процентов не возьмусь утверждать. — Я теперь до смерти ничего крепче горячего шоколада в рот не возьму.
— О, — сладострастно застонала подруга. — Горячий шоколад… с зефирками…
— Ши, ты знаешь, что женский алкоголизм не лечится? А пьяная мать горе в семье?
Она охнула и от ужаса чуть не навернулась со своей подушки.
— Какая мать? — завопила после того, как перестала хватать ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба. — Ты что-то скрываешь? Бэш по бар тэ-хас, мро кар![1] Если я только узнаю, подруга, что ты меня предала, прокляну, до седьмого колена, цыганской кровью клянусь, чтоб ей всей в землю уйти…
— Ши!
— Что?
— Переигрываешь.
Она фыркнула и подтянула к себе колоду потрёпанных карт. Тасовала их сначала справа налево, потом слева направо, потом протянула мне, чтобы я сняла «левой рукой на себя». И, наконец, начала раскладывать пасьянс.
— Вчера, сегодня, завтра, здесь, тридцать, восемь, сорок шесть…
— Ши!
— Ну что ты шикаешь? Это обязательная атрибутика. Я без неё в транс не могу войти.
— Да всё ты можешь!
— Джина, кто тут вообще будущее предсказывает? Ты или я?
Будущее из нас двоих предсказывать умела только Эрша, особенно хорошо у неё это получалось после пары плиток чёрного шоколада, но и без него порой такие перлы рождались — нарочно не придумаешь. Я бы за ней записывала, честное слово, но боялась, что и вправду проклянёт.
Цыганка всё-таки.
— Карты сулят вам незабываемые приключения интимного характера, — однажды предсказала она Итану Бергу, банковскому клерку, и когда у парня радостно загорелись глаза, задумчиво добавила:
— Возможно, вас вызовет к себе начальство…
И как в воду глядела! Недели не прошло, как Берг загремел на каторгу за растрату. Заседание суда было открытым, и этот неудачник во всеуслышание объявил, что он не виноват, что это звёзды так сложились. Мол, вон и цыганка Эрша подтвердит, она это всё предсказала.
Тогда-то в дом номер семь по Анисовой улице и повалил народ.
Столица большая. Дураков в ней полным-полнёхонько. Дураков и дур. Дур даже больше…
А я не дура, я не хочу, чтобы моя лучшая подружка снова принялась медитировать, а наоборот мечтаю вытащить её на улицу и прогуляться по вечернему бульвару. Съесть мороженого. Может быть полюбоваться, на то, как Мартин Марсель, развлекая публику, ходит по натянутому над Ти-ривер канату.
Поэтому я примерно потупилась и пробормотала:
— Прости, Эршечка, я молчу — ты гадаешь.
— Именно так. Вчера, завтра…
Гадай — не гадай, а я в безвыходном положении. Мой дед шутить не любит. Сказал, что леди Вирджинии Лэнгтон, внучке четвёртого графа Гловерского, не пристало служить в алхимической конторе, — значит не пристало.
— Но я ведь не в чужой! — пыталась спорить я. — Я ведь в своей. Ты же всегда говорил, что гордиться надо не тем золотом, что тебе в наследство от предков досталось, а тем, что сам заработал…
— Не пори чушь, — поморщился дед. — Я не тебе это говорил, а твои братьям. Они пусть зарабатывают, падают и поднимаются. Трудности закаляют мужчин.
— Но…
— А женщин они превращают в коров! — рыкнул дед. — В ломовых лошадей! Ты кто? Леди Лэнгтон или торговка на рыбном базаре?
— Но бабушка…
— Хватит! — Он стукнул кулаком по столу и небо за окном его домашнего кабинета налилось свинцовой тяжестью. — Я и без того сглупил, когда позволил тебе учиться в этом бедламе, а не в достойном твоего положения институте.
— Этот бедлам закончили все твои сыновья и внуки, — шёпотом напомнила я, впрочем, не уточняя, что учились они на другом факультете. Но дед никак не отреагировал на мои слова, продолжив:
— Поиграла — и хватит. Лавочницей она мечтает стать… Чтоб летом вернулась домой! Хорошее замужество быстро выбьет из тебя дурь.
— Я вообще-то, лучшая на курсе, — сквозь слёзы пробормотала я, уже выйдя за дверь. У деда язык, конечно, без костей, но мне и в самом деле нравилось то, чем я занималась последние пять лет. — И в работе лавочника, тем более — алхимика, не вижу ничего зазорного.
Мало того, вот уже несколько лет мечтаю открыть собственную аптеку. Небольшую, но чтобы и торговый зал был, и лаборатория. И зелья буду делать только на заказ.
Но вот беда — для того, чтобы начать своё дело, нужна довольно внушительная сумма. Аренда помещения, мебель, ингредиенты и материалы. Возможно, даже придётся нанять помощника или помощницу, потому что некоторые эликсиры только в четыре руки сделать можно. А где их взять?
И ведь до чего обидно! Я одна из самых богатых невест Бревиллии, а вынуждена экономить и каждую копейку считать, потому что…
Потому что, если четвёртый граф Гловерский сказал, что его внучке не бывать лавочницей, то он скорее меня наследства лишит, чем даст хоть один сек…[2]
— На собственную лавку ты и за десять лет не заработаешь, — со знанием дела «обрадовала» меня Эрша, которая свой «ведьмовской» кабинет получила в наследство от троюродной бабки. — И то, если пахать будешь с утра до ночи.
— Как будто я сама этого не понимаю, — огрызнулась тогда я. — Я хочу «Золотую реторту» выиграть. А там взнос пятьдесят тысяч…
«Золотая реторта» — это известный на весь мир конкурс, который проводится раз в четыре года. Все страны-участницы борются за право провести его, и в этот раз победительницей стала Бревиллия. Именно мы в будущей осенью примем лучших алхимиков, отвоевавших своё место на десяти отборочных турах.
И я стала одной из них! Точнее даже не одной из! Моя наставница говорит, что у меня все шансы победить. Мне её уверенности не хватает, но даже если я войду в десятку, то получу такие призовые, что с лёгкостью смогу открыть собственную лавку, хоть в самом центре Сити[3].
Смогла бы.
Кабы не сущая ерунда — пятьдесят тысяч крон. Та сумма, которую каждый из участников должен внести в призовой фонд…
На самом деле это не такие уж и большие деньги — два жалования в любой алхимической лаборатории, аптеке или косметической лавке… И честное слово, я даже не сильно расстроилась, когда дед мне отказал. Подумаешь! За годы учёбы я такой клиентской базой обзавелась — закачаешься.
«Чёрная жемчужина» давно мечтает заполучить мой омолаживающий крем. Мадам Виолетта литрами заказывает у меня «Шарм» для своих девочек из кордебалета, а руководство аптечной сети «Семь трав», которая в пяти графствах насчитывает сто двенадцать филиалов, и вовсе предлагает мне стать главным алхимиком в сто тринадцатом…
Предлагало.
Ибо стоило любимому родственнику, четвёртому графу Гловерскому, написать пару десятков писем — и меня не берут даже восьмым помощником десятого алхимика в самой захудалой лавке, продающей лосьон от прыщей.
И если бы только в столице! Какое там! По-моему, за последние два месяца я связалась со всеми, кто имеет, хоть какое-то отношение к алхимии, но результат всегда был один:
— Простите нас, леди Лэнгтон, но связываться с графом Гловерским — себе дороже. Ехали бы вы домой, детишек рожали. Дедушке на радость. Такого дедушку радовать надо, а не расстраивать.
Мерзавцы! И даже на мои превосходные характеристики им было наплевать. А глава кафедры алхимических наук профессор Сара-Джейн Ллойд на добрые слова не поскупилась, искренне считая меня одной из лучших своих учениц…
— Уж не обижайтесь, леди Лэнгтон, но из гроба мне ваших характеристик всё равно видно не будет, — заявил хозяин аптеки на Почтовой улице, куда я пыталась устроиться на прошлой неделе. — А у меня дети…